«Холод, скука, моральная усталость»: как русские писатели страдали в феврале

content_feb-kenig

Бабель отморозил себе нос, Тургенев заболел гриппом, у Салтыкова-Щедрина целый день понос, Чехов вообще на улицу не выходит. Собрали отрывки из писем и дневников великих людей, пытающихся пережить самый неприятный месяц.

Николай Чернышевский
«Здорова ли ты, моя милая голубочка? — Ах, этот мороз русской зимы! Каково-то ты переносишь его? — Думаю, и думаю, и думаю. Одна мысль, одна мысль — здорова ли ты?

Крепко целую и тысячи, и тысячи раз обнимаю и целую, целую тебя, моя милая красавица Лялечка.
Будь здоровенькая, и я буду счастлив.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.»

Из письма Ольге Чернышевской. Вилюйск, 25 февраля 1878 года

Иван Тургенев
«„Мороз и солнце — день чудесный!“, как сказано у Пушкина — а я все сижу дома и только об вас вспоминаю, любезные друзья. Грипп все не хочет меня оставить в покое — впрочем, он здесь почти у всех. Спасибо вам за ваши милые письма… Что делать! Против судьбы не пойдешь… и если б человек всегда знал наверное, что ему готовит будущее, он бы поступал гораздо благоразумнее… Нужно покориться, не желать невозможного — и, спокойно сдерживая свои желанья, ждать у моря погоды… Какой я философ стал — а все по милости гриппа!

Делать — по правде сказать — я ничего не делаю. Для этого нужно спокойствие и уединение — а у меня ни того, ни другого нет. Начал одну вещицу — да только три страницы написал — и остановился».

Из письма Марии и Валериану Толстым. Петербург, 14 февраля 1855 года

Николай Добролюбов
«Дорога от них  ко мне была длинная; ванька  попался плохой; в лицо мне хлестал мокрый снег. В груди у меня шевелились рыданья , я хотел всплак­нуть от безделья; но и то как-то не вышло. Дома принялся было за исправление одной рукописи, которую хотел теперь печатать; но почув­ствовал себя в настрое­нии к дружеским излияниям и принялся за письмо к тебе.
Итак, от 6 до 24 февраля я предавался безумной, хотя и робкой надежде на то, что могу быть счастлив. Сколько было тут планов, мечтаний, дум и сомнений! Радостных минут только не было, исключая, впрочем, той, когда я получил приглашение ее отца бывать у них, и тех немногих минут, когда мы играли в дурачки… И вот она, аллегория-то: как я ни плутовал, а все-таки в дураках остался. А она вот выходит! Черт знает что такое!
Я тебе не расписываю своих чувств. Но об их силе ты можешь заклю­чить по несвойственной мне смелости и стремительности действий, высказанных мной в этом случае. Суди же и о важности моего огорче­ния. Все окружающее меня, все, что я знаю, — дрянь в сравнении с ней; а я принужден с этой дрянью возиться и любезничать, в то время как у меня сердце защемлено, в мечтах все она, в глазах все ее милый образ и рядом этот жених… добрейший, впрочем, малый, с которым ей жить будет спокойно. Она же институтка и кипучей жизни страстей не ведает; это видно по тому сиянию, которое разлито по ее неж­ному, доброму и умному лицу. Пусть она будет счастлива, и пусть никто не возмутит ее спокойствия, ее наслаждения жизнью… Я бы заел и погубил ее… И поделом не достается мне владеть такой красотой, таким богатством! — Эх, прощай, Ваня. Напиши мне что-нибудь.
Твой Н. Д.
P. S. А ведь и офицерик-то плюгавенький… Эх-ма!!!»

Из письма Ивану Бордюгову. Петербург, 24 февраля 1860 года

Федор Достоевский
«Если я закончу всю работу 

и если закончу удачно, я вернусь в Петер­бург осенью. В противном случае мне надо будет волей-неволей оставаться за гра­ницей. Мы живем как затворники, никаких развлечений; ничего, кроме тоски и скуки. Без работы и взаправду можно было бы сойти с ума от скуки. Счастье еще, что становится теплее. К середине дня температура доходит до +10° по Реомюру 

. Но о том, как мы страдали от холода зимой, проживи я до 100 лет, не буду вспоминать без дрожи. Дорогой мой Степан Дмитриевич, проезжать страну в качестве путешественника — совсем другое дело, чем в ней жить».

Из письма Степану Яновскому. Женева, 21–22 февраля 1868 года
Михаил Салтыков-Щедрин
«Считаю нелишним сообщить Вам, многоуважаемый Николай Андреевич, о своих похождениях с салициликовой кислотой. Еще прежде, нежели я получил телеграмму Унковского , возвещавшую о конце ревматизмов, Реберг  уже, с свойственною таланту скромностью, предлагал мне испытать на себе это средство, о котором он вычитал из того же источника, как и Бот­кин. На предложение это я согласился, хотя вообще в благоустроенных обществах принято новые средства испытывать на солдатах, а не на благород­ных людях. Но скромность истинного таланта имеет то свойство, что в области неизвестного он теряется и путается. Так было и с нами относительно коли­чества и веса приемов. Первый раз я принял 4 приема по ½ грамма каждый — и никакого действия не получилось. Потом Реберг усилил дозу, прописал 10 порошков по ½ грамма каждый и приказал принять в течение двух суток. После 10-го приема получился следующий результат: ревматизм тот же и большой понос. Наконец, получив из Петербурга несколько настоятельных писем, с описанием чудес, я просил Реберга, чтоб он взаправду испробовал на мне действие салициликовой кислоты. Вследствие этого, третьего дня я принял в течение 7 часов 7 приемов по грамму каждый. После 5-го приема у меня появился в ушах звон и довольно обильный пот, в особенности в голове под волосами; после 7-го приема я оглох совсем и прекратил дальнейшие приемы. Целые сутки я был глух, но вчера к вечеру слух уже начал восста­навливаться, а теперь и совсем восстановился. Что касается до ревматизма, то хотя он и не оставил меня вполне, но мне значительно легче. Думаю и еще раз попробовать, когда погода будет лучше. А то, представьте себе, здесь с 4-го числа такая стужа, что по ночам вода в бассейнах мерзнет. Забыл сказать: вчера целый день понос».

Из письма Николаю Белоголовому. Ницца, 8 февраля 1876 года

Антон Чехов

«Какова погода в Москве, сказать не умею, ибо, как схимонах, сижу в четырех стенах и не показываю носа на улицу».

Из письма Николаю Лейкину. Москва, 26 февраля 1888 года

Корней Чуковский
«Все мысли, какие приходят в голову, вялы, бесцветны, бессодержа­тельны, — мышление не доставляет, как прежде, удовольствия… Хорошая книга не радует, да и забыл я, какую книгу называл прежде хорошей. Раньше, когда находили на меня такие настроения, я их ути­лизировал, извлекал из них наслаждение, — я носился с ними, гордился, миндальничал, а теперь — просто бессилие и больше ничего. Вот даже дневника не могу вести.
Взял Некрасова. Хромые, неуклюжие стихи, какой черт стихи, — газетные фельетоны!
Идти на улицу, лужи, холодно, не к кому, рожа расцарапана…
На небе вызвездило, ветер большой. Это хорошо. Иначе — туман и гниль. А ведь ей-богу мой дневник похож на дневник лавочника. Какие-то метеорологические заметки, внешняя мелочь…
Ну так что ж? Природой я всегда интересовался (не с эстетической точки зренья, а скорее с утилитарной), а мелочи мне теперь на руку. Довольно я с „крупным“ поинститутничал».

Из дневника. 27 февраля 1901 года

Михаил Кузмин

«Ездили далеко; хотя было всего 3 [градуса], но такой ветер, что я отморозил себе все, что было возможно. Гулять не ходили, играл. Не писал. Вечером наши пошли на заседание, вернулись с гостями, которые продолжали начатые разговоры, непонятно шутили и намекали. Было как-то странно, луна такая же».

Из дневника. 24 февраля 1909 года
Александр Блок
«Тяжелый день… Вьюга и мороз… Писал к милой».

Из записных книжек. 19 февраля 1915 года

1 2

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.