Зазвонил телефон.
Конечно же, звонила одна из тех его подружек, что возникли клеточным способом, но разговор, против ожидания, оказался не по-«клеточному» долгий.
От нечего делать я включил телевизор. Цветной телик с экраном 27 дюймов по диагонали. Легонько нажимая на кнопки ручного управления, я переключал каналы, убавив звук. Из-за того, что там было целых шесть громкоговорителей, комната стала напоминать старомодный кинотеатр, где крутят новости и мультики. Я дважды прошелся сверху донизу по клавишам и остановился на
программе новостей. Вспыхивали пограничные конфликты, горели дома, поднимался и падал курс валюты. Вводились ограничения на импорт автомобилей, проходил съезд любителей плавания в холодной воде. Целая семья разом совершила самоубийство. Происшествия и события каким-то образом были связаны между собой, точно фотоснимки в школьном выпускном альбоме, я это чувствовал.
— Что-нибудь интересное? — спросил он, вернувшись на свое место.
— Да как сказать.— ответил я.— Просто давненько не смотрел телевизор.
Он подумал немного:
— У телевизора есть, по меньшей мере, одно достоинство. Его можно выключить, когда захочется,
— Можно и вообще не включать.
— Не говори,— засмеялся он с довольным видом.— Но я человек доверчивый, включаю, все надеюсь на лучшее… — Оно и видно.
— Не возражаешь? — И он нажал клавишу. Изображение мгновенно исчезло.
Комната погрузилась в тишину. За окном в доме напротив зажегся свет.
Минут пять мы пили молча, исчерпав тему для разговора. Опять зазвонил телефон, но на сей раз он сделал вид, что не слышит. Телефон умолк, и он,
точно вспомнив что-то, снова включил телевизор. Изображение вернулось.
Комментатор программы новостей продолжал талдычить про изменение цен на нефть, водя указкой по диаграмме.
— Надо же, он и не заметил, что мы выключили его на целых пять минут…
— Точно…— сказал я.
— А почему? — Думать было неохота, и я покачал головой.—Выключаешь телевизор, и в этот момент кто-то перестает существовать. Кто — мы или этот тип?
— Можно и по-другому рассуждать,— сказал я.
— Разумеется, есть куча возможностей рассуждать по-всякому. В Индии, например, благодать, пальмы тебе кокосовые растут, а вот в Венесуэле — кошмар, там, видишь, политических преступников сбрасывают с вертолетов…
— Да…
— Что говорить о других… Бывает в жизни и так: о похоронах речи нет и мертвечиной от него не пахнет, а человек-то уже неживой. Я молча кивнул.
Потрогал пальцем зеленые листья эуфорбии.
— Если честно, то у меня есть шампанское,— сказал он с серьезным видом.— Из Франции, отличная штука. Выпьем?
— Может, лучше оставить для какой-нибудь барышни? Он разлил охлажденное шампанское в чистые стаканы и поставил их на стол.
— Неизвестно, — сказал он, — зачем, собственно, его пьют? Просто бывают такие моменты, когда торжественно откупоривают шампанское.
— В самом деле.
Мы, значит, «торжественно откупорили шампанское». И принялись болтать о парижском зоопарке и его обитателях.

* * *

В конце года я попал на вечеринку. Каждый год в районе Роппонги снимали целиком ресторанчик и устраивали проводы Старого года. Там было неплохое фортепианное трио, вкусно кормили, подавали отличное вино. Знакомых почти не было, и я счел за благо отсиживаться в углу. Премилое было сборище, я благодушествовал.
Но, конечно, не обошлось без знакомств. И пошло-поехало: ax, ox, рад познакомиться, да что вы говорите, в самом деле, действительно, надо же! С любезной улыбкой я выжидал момент, когда можно было бы взять еще порцию
виски и ретироваться в свой угол, чтобы продолжить глубокие размышления о судьбах государств и столиц южноамериканского континента.
Однако женщина, с которой меня познакомили, последовала за мной до моего места с двумя стаканами виски с содовой.
— Я попросила, чтобы нас познакомили,— сказала она. Она не была красавицей из тех, что глаз не оторвешь, но, как говорится, ужасно мила.
Дорогое платье из голубого шелка сидело на ней великолепно. Наверное, ей было где-то года тридцать два. Впрочем, она вполне могла бы выглядеть моложе, если бы захотела, но, видно, не было в этом нужды. На пальцах у нее я заметил целых три кольца. На губах блуждала усмешка, легкая, как летние сумерки.
Я не речист и предпочел так же, как она, молча улыбаться.
— Вы страшно похожи на одного моего знакомого.
— О! — поразился я. Банальная фраза, которая была в ходу в мои студенческие годы, в пору ухажерства. Женщина же явно не принадлежала к тем, кто пользуется избитыми трюками.
— Вы похожи на него невероятно — и лицом, и фигурой, и манерой говорить… Всем обликом. Я наблюдаю за вами с тех пор, как вы появились.
— Хотелось бы взглянуть на того, с кем у меня такое сходство,— сказал я. И эта реплика всплыла откуда-то из прошлого.
— Правда?
— Да, хотя мне и страшновато.
Ее улыбка на мгновение ушла вглубь, но тут же вернулась.
— Это невозможно, — сказала она.— Уже пять лет, как он умер. Как раз в вашем возрасте. Это я его убила.
Фортепианное трио закончило очередное выступление на эстраде, вокруг рассыпались аплодисменты.
К нам подошла девица, исполнявшая на вечере роль хостессы — хозяйки.
— Вы, я вижу, увлечены беседой? — Да, — сказал я.
— Конечно,— дружелюбно подтвердила моя собеседница. Хостесса спросила:
— Хотите сделать заявку? Они могут исполнить вес. что захотите. — Нет-нет, все отлично, мне нравится, что они играют… А вам? — Мне тоже.
Хостесса с улыбкой перешла к следующему столику —- Любите музыку? —
спросила женщина
— Если мир вокруг хорош и музыка хороша, то да.
— В хорошем мире не может быть хорошей музыки, — сказала она. — В
хорошем мире воздух ведь не вибрирует.
— Вот именно.
— Помните фильм с Уорреном Бити, где он играет на фортепиано в ночном клубе?
— Нет, не видел.
— Одну из посетительниц клуба, бедную, несчастную женщину, играет Элизабет Тейлор, и Уоррен Бити предлагает ей заказать какую-нибудь мелодию.
— И что же,— спросил я,— заказала она что-нибудь?
— Не помню… Фильм-то старый. Она отпила виски, и кольца на ее пальцах засверкали.— Неприятное слово «заявка». Чувствуешь себя каким-то ущербным. Как будто берешь книгу в библиотеке. Не успеет эта музыка начаться, как хочется, чтобы она поскорее кончилась.
Она сунула в рот сигарету, я зажег спичку.
— Да, — сказала она, — мы ведь говорили о том, кто был похож на вас.
— Каким образом вы его убили?
— Запихнула в пчелиный улей.
— Шутите, надеюсь…
— Шучу,— согласилась она.
Вместо того чтобы вздохнуть, я глотнул виски.
— По закону я, вообще-то, не убийца.— сказала она,— И по совести тоже.
— Ни по закону, ни по совести вы не убийца.— Мне не хотелось развивать эту тему, и я подытожил суть дела. Но вы убили человека.
— Да, — охотно подтвердила она.— И он был очень похож на вас.
Музыкант заиграли что-то знакомое. Какую-то старую вещь, но я не мог вспомнить название.
— Дело не заняло и пяти секунд.— сказала она, — я имею в виду убийство.
Некоторое время мы молчали. Она, видно, любила помолчать.
—Вы никогда не думали о том, что же такое свобода? — спросила она.
— Иногда,— ответил я, — а почему вас это интересует? Вы смогли бы нарисовать маргаритку?
— Пожалуй… Совсем как тест на интеллектуальные возможности.
— В этом роде, — засмеялась она.
— Ну и что, я выдержал?
— Да,— засмеялась она.
— Спасибо,— сказал я. Зазвучал «Прощальный вальс».
— Одиннадцать часов пятьдесят пять минут,— сказала она, мельком взглянув на золотые часики-кулон, висевшие у нее на груди.
— Обожаю эту мелодию, — сказала она. — А вы?
— По-моему, «Мой дом на перевале» лучше. Там тебе и серна, и дикий бык.
Она ласково улыбнулась.
— Приятно было поболтать. До свидания.
— До свидания,— сказал я.

* * *

Чтобы экономить воздух, фонарь задули, и все вокруг погрузилось в кромешную тьму. Никто не издавал ни звука. Только слышно было, как с потолка мерно, каждые пять секунд, надает капля воды.
— Старайтесь не дышать… Воздуху осталось мало… — Это сказал пожилой проходчик. Голос был тихий, но все равно камни на потолке едва слышно скрипнули.
Сгрудившись во мраке, шахтеры напряженно вслушивались. Ждали одного-единственного звука. Звона кирки. Звука жизни. Сколько времени уже длилось ожидание… Мрак постепенно растворил реальность. Все, что было, происходило в далеком прошлом, в каком-то другом мире. Или — все еще будет?
В далеком будущем и в ином мире?
— Старайтесь не дышать, воздуху осталось мало… Конечно, снаружи к ним пробивались. Как это бывает в кино.

———————————————————

1. В Японии, по традиции, считается опасным возрастом для мужчин 25 лет
и 42 года а для женщин — 19 лет и 33 года. (прим. перев.)

1 2 3

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.