Почему я никогда этого не знал, не знал, как легко и как
хорошо — дарить радость! Кредитки вдруг опять начали
обжигать мне пальцы, они рвались из моих рук, как только что
воздушные шары: они тоже хотели упорхнуть от меня в
неведомое. Я сгреб их, — украденные у Лайоша и свои, ибо
нисколько уже не различал их и не чувствовал за собой
никакой вины, — и держал в кулаке, готовый бросить их
всякому, кто захочет взять. Увидев метельщика, сердито
подметавшего пустынную мостовую, я остановился. Он подумал,
что я хочу спросить его, как пройти на какую-нибудь улицу, и
угрюмо поднял на меня глаза; я улыбнулся ему и протянул
кредитку в двадцать крон. Он с недоумением посмотрел на
нее, потом взял и молча стал ждать, чего я от него потребую.
Но я засмеялся и сказал: — Купи себе что-нибудь на эти
деньги, — и пошел дальше. Все время смотрел я по сторонам,
— не попросит ли кто-нибудь денег, и так как никто не
подходил, то сам предлагал их: одну бумажку подарил
проститутке, заговорившей со мною, две — фонарщику, одну
бросил в открытое окно пекарни, находившейся в подвале; и
так я шел все дальше и дальше, оставляя за собой как бы
кильватер изумления, благодарности и радости. Наконец, я
принялся разбрасывать кредитки, смяв их в комочек, по
тротуару, по церковной паперти и радовался при мысли о том,
что завтра какая-нибудь старушка, идя к заутрене, найдет эти
сто крон и возблагодарит господа, что удивится и обрадуется
какой-нибудь бедный студент, мастерица, рабочий — как сам я
удивился и обрадовался в эту ночь, найдя самого себя.
Я уже не помню теперь, куда и как я разбросал все
бумажные, а потом и серебряные свои деньги. Я был как в
чаду, голова у меня кружилась, и когда последние бумажки
упорхнули, мне стало так легко, словно у меня выросли
крылья, и я ощутил свободу, какой никогда не знал. Улица,
небо, дома — все раскрывалось мне в каком-то новом единстве,
все, все вызывало новое чувство обладания и сопричастия;
никогда, даже в самые пылкие мгновения, не ощущал я так
остро, что все это действительно существует, живет, и что я
живу, и что жизнь окружающего мира и моя жизнь тождественны,
что это одна и та же великая, могучая жизнь, которой я
никогда не умел радоваться как надлежало и которую постигает
только любовь, объемлет только тот, кто отдается.
Я пережил еще одну, последнюю, тяжелую минуту, когда я,
дойдя в упоении счастья до своей двери, вставил ключ в
замочную скважину и предо мной открылся темный провал моей
квартиры. Тут вдруг меня охватил страх, не вернусь ли я
сейчас в свою старую, прежнюю жизнь, если войду в жилище
того, кем я был до сих пор, если лягу в его постель, если
снова соприкоснусь со всем, от чего меня эта ночь так
чудесно освободила. Нет, нет, только не стать снова тем
человеком, которым я был, этим вчерашним прежним
джентльменом, корректным, бесчувственным, чуждым всему на
свете! Лучше ринуться во все пучины преступления и зла, но
только — в настоящую жизнь! Я устал, бесконечно устал и все
же боялся, что сон поглотит меня и своей черной тиной смоет
все то горячее, пылкое, живое, что зажгла во мне эта ночь.
Боялся, что все пережитое окажется мимолетным и преходящим,
как фантастический сон.
Но наутро я проснулся бодрый, свежий, с тем же чувством
благодарности и счастья. С тех пор прошло четыре месяца, и
былое оцепенение не возвращалось ко мне, я все еще согрет
живым теплом. Сладостный угар того дня, когда почва моего
мира вдруг ушла из-под ног и я низвергся в неведомое и, в
стремительном падении, вместе с глубинами собственной души
постиг глубину всей жизни, — этот пламень, правда, угас, но
я и теперь с каждым дыханием ощущаю горячее биение своего
сердца и радостно встречаю каждый новый день. Я знаю, что
стал другим человеком, с другими чувствами, другим
восприятием и более ясным сознанием.
Разумеется, я не смею утверждать, что стал лучше, чем
был; знаю только, что стал счастливее, ибо обрел какой-то
смысл в своей опустошенной жизни, смысл, для которого не
нахожу другого слова, кроме слова самое жизнь.
С тех пор я ни в чем не знаю запрета, так как в моих
глазах законы и правила моей среды не имеют цены, я не
стыжусь ни других, ни самого себя. Такие слова, как честь,
преступление, порок, теперь звучат для меня фальшиво и
мертво, я не могу без содрогания даже произнести их.
Я живу, повинуясь той волшебной силе, которую впервые
тогда ощутил. Куда она толкает меня, я не спрашиваю быть
может, к новой бездне, к тому, что другие называют пороком,
или к чему-нибудь величественно возвышенному. Я этого не
знаю и знать не хочу. Ибо я верю, что подлинно живет лишь
тот, кто живет тайной своей судьбы.
Но никогда — ив этом я убежден — не любил я жизнь столь
пылко, и теперь я знаю, что каждый совершает преступление
(единственное мыслимое преступление!), кто равнодушно
проходит мимо хоть единого из ее обличий. С тех пор как я
начал понимать самого себя, я понимаю бесконечно многое
другое жадный взгляд прохожего, остановившегося перед
витриной, потрясает меня, веселые прыжки собаки приводят в
восторг. Я стал вдруг на все обращать внимание, ничто мне
не безразлично. Ежедневно, читая газету (в которой прежде
просматривал только репертуар театров и объявления об
аукционах), я нахожу множество причин для волнения, книги,
казавшиеся мне скучными, теперь увлекают меня.
И что удивительнее всего, я вдруг научился говорить с
людьми не только во время так называемой светской беседы.
Слуга, живущий у меня семь лет, интересует меня, я часто с
ним разговариваю; швейцар, мимо которого я обычно проходил
безучастно, как мимо подвижного столба, недавно рассказал
мне про смерть своей дочурки, и это потрясло меня сильнее
трагедий Шекспира. И это преображение — хотя, чтобы не
выдать себя, я внешне продолжаю жить в мире добропорядочной
скуки, — кажется, понемногу становится явным. Кое-кто вдруг
начал выказывать по отношению ко мне сердечность, уже трижды
на этой неделе ко мне приставали чужие собаки. И друзья
радостно говорят мне, — как будто я перенес тяжелую болезнь,
— что находят меня помолодевшим.
Помолодевшим?! Никто ведь, кроме меня, не знает, что
только теперь я действительно начинаю жить. Впрочем, таково
ведь общее для всех заблуждение, каждый думает, что прошлое
было только ошибкой и подготовкой, и я отлично понимаю, что
с моей стороны это большая дерзость, взяв холодное перо в
теплую, живую руку, вывести на бесстрастной бумаге я
подлинно живу. Но пусть это самообман, — только он
осчастливил меня, согрел мою кровь и открыл мне глаза. И
если я описываю здесь чудо своего пробуждения, то ведь я
делаю это только для себя, знающего больше, чем могут мне
сказать мои собственные слова. Я не говорил об этом ни с
одним из моих друзей, они не догадывались, что я уже был
мертвецом, и они никогда не догадаются, что теперь я
воскрес. И пусть волею судьбы смерть вторгнется в мою
ожившую жизнь и эти страницы попадут в чужие руки — такая
мысль ничуть меня не страшит и не мучит. Ибо тот, кто не
изведал волшебства таких мгновений, не поймет, — как не
понял бы я сам еще полгода тому назад, — что несколько
мимолетных, на первый взгляд почти не связанных между собой
происшествий одного вечера могли каким то чудом разжечь уже
угасшую жизнь.
Перед таким читателем я не стыжусь, потому что он не
понижает меня. А тот, кто постиг всеобъемлющую связь
явлений, тот не судит, и гордость чужда ему. Перед ним я не
стыжусь, потому что он понимает меня. Кто однажды обрел
самого себя, тот уже ничего на этом свете утратить не может.
И кто однажды понял человека в себе, тот понимает всех
людей.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.