Харуки Мураками. Авария на Нью-Йоркской шахте

Что же спасатели? Неужели
Бросили нас, ушли.
Разуверились, не сумели
К нам пробиться сквозь толщу земли?

Из песни «Авария на Нью-йоркской шахте»
Группа «Би джиз».

Всякий раз как надвигается тайфун и вот-вот хлынет дождь, он направляет стопы в зоопарк. Чудной привычке он подвержен уже лет десять. Человек этот- мой друг. Когда весь честной люд перед ненастьем закрывает ставни и
проверяет, на месте ли транзисторы и карманные фонарики, он заворачивается в плащ-накидку, которая досталась ему из запасов американского обмундирования времен вьетнамской войны, рассовывает по карманам банки с пивом и выходит из
дому.
Если не повезет, ворота зоопарка окажутся запертыми.
«Зоопарк закрыт по случаю непогоды».
В этом, пожалуй, есть резон. Ну кто, в самом деле, явится в такую скверную погоду, да еще под вечер, чтобы поглазеть на зебру или жирафа?
Он принимает это как должное, присаживается на каменную белочку — их изваяния рядком стоят перед воротами, выпивает тепловатое пиво и возвращается домой.
Если повезет, ворота открыты,
Заплатив за билет, он входит внутрь, не без труда раскуривает размокшую сигарету и прилежно, одну за другой, обходит клетки с животными.
Животные ведут себя по-разному: то боязливо наблюдают за дождем из домиков, то, когда ветер крепчает, начинают возбужденно метаться но клетке, если же резко меняется атмосферное давление — впадают в панику или приходят в ярость.
Обычно он устраивается перед клеткой бенгальского тигра — этот больше других негодует на стихию и выпивает здесь баночку пива. Потом еще пару банок в обезьяннике, где помещается горилла. К тайфуну она безразлична, но с
неизменным сочувствием наблюдает за странной фигурой — не то человека, не то водяного,— сидящей на цементном полу с банкой пива.
Он говорит: «Чувствуешь себя так, будто оказался с ней один на один в сломанном лифте».
Впрочем, если не брать во внимание эти его вечерние прогулки в непогоду, то он в высшей степени серьезный человек.
Служит в одной иностранной торговой фирме, не слишком известной, но с хорошей репутацией; живет холостяком в чистенькой квартирке; каждые полгода меняет подружек. С какой стати он это делает, мне совершенно непонятно. Все
они похожи одна на другую, как если бы возникли путем клеточного деления.
Многие почему-то забрали себе в голову, что он заурядный, недалекий тип, однако его самого это, кажется, ничуть не тревожит. У него имеется автомобиль, подержанный, но в хорошем состоянии, полное собрание сочинений Бальзака и костюм для похорон — черный пиджак, черный галстук и черные штиблеты.
Когда кто-нибудь из моих близких покидает этот мир, я звоню ему, чтобы попросить взаймы пиджак, галстук и туфли. Пиджак и туфли мне на размер велики, но тут уж не до роскоши.
— Виноват,— говорю я, — опять похороны.
— Пожалуйста, пожалуйста,— неизменно отвечает он.
На такси до него ехать минут пятнадцать.
Когда я приезжаю, на столе уже разложены аккуратно отутюженные пиджак и галстук, башмаки начищены до блеска, а в холодильнике остывает полдюжины импортного пива. Такой вот субъект. — Я тут как-то в зоопарке видел кошку,
говорит он, откупоривая пиво.
— Да, пару недель назад был в командировке на Хоккайдо, заглянул я в тамошний зоопарк, вижу небольшая такая клетка, на ней написано «Кошка», и внутри действительно спит кошка. — И что за кошка?
— Самая обыкновенная. Рыжая в полоску, с коротким хвостом, страшно толстая. Развалилась и дрыхнет.
— Выходит, кошки на Хоккайдо в диковинку? — говорю. — Да брось ты!
— А вообще-то почему бы и не держать кошку в зоопарке? — рискнул я порассуждать. Что, кошка — не животное?
Как-то не принято. В конце концов, что кошка, что собака— обыкновеннейшие твари. Специально платить, чтобы на них посмотреть? Toго не стоит, сказал он. Все равно что на людей. В самом деле, согласился я.
Когда мы выпили все припасенное пиво, он тщательно сложил галстук, пиджак в виниловом чехле и коробку с туфлями в большой бумажный мешок. Будто
на пикник меня собирал.
— Твой вечный должник,— сказал я.
— Не бери в голову…
Пиджак был сшит три года назад, но вряд ли он хоть раз надевал его.
— Не умирает никто, пояснил он. — Странное дело, с тех пор как я обзавелся этим пиджаком, все до единого живы-здоровы.
— Это уж как водится.
— Вот именно, — сказал он.

* * *

У меня же в тот год случилось кошмарное количество похорон. Друзья, нынешние и бывшие, уходили один за другим. Картина была плачевная, прямо кукурузное поле, иссохшее под палящим солнцем, Было мне тогда двадцать
восемь.
Все вокруг были в общем-то сверстниками. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Не те, вроде, годы, когда положено умирать.
Считается, что в двадцать один погибают поэты; революционеры и рок-музыканты — в двадцать четыре. Я был почти уверен: стоит только проскочить этот рубеж и можно дальше какое-то время жить безбедно.
А уж если ты миновал и «смертельный поворот» — тот возраст, который по народному поверью считается опасным1, — значит выбрался-таки из сырого с тусклым освещением тоннеля. Лети прямо к цели (даже если не больно-то
хочется) по широкому шестирядному шоссе!
Все мы теперь ходили подстриженными, неукоснительно брились по утрам.

1 2 3

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.