— Садитесь сюда, — сказал ему Гильом, указывая на табурет.

Жозеф Леба затрясся: еще никогда до сих пор старый хозяин не предлагал приказчику сесть в своем присутствии.

— Что вы думаете об этих векселях? — спросил Гильом.

— По ним мы ничего не получим.

— Почему?

— Ведь я же знаю, что третьего дня фирма «Этьен и Компания» расплачивалась золотом.

— О-о! — воскликнул суконщик. — Плохо дело. Значит, залихорадило у них. Поговорим о другом, Жозеф, учет окончен.

— Да, хозяин, и дивиденд самый крупный из всех, какие у нас были.

— Не употребляйте, пожалуйста, этих новых слов. Говорите просто прибыль , Жозеф. Знаете ли вы, мой милый, что таким итогом мы обязаны отчасти вам? Поэтому я не хочу больше держать вас на жалованье. Госпожа Гильом подала мне мысль принять вас в дело. Право, Жозеф… Гильом и Леба — разве это не прекрасная будет фирма? Можно прибавить: и Компания , чтобы придать вывеске законченный вид.

Слезы навернулись на глаза Жозефа Леба; он старался их скрыть.

— Ах, господин Гильом, чем я заслужил столько милостей? Я только исполнил свой долг. Уже то, что вы приняли такое участие в судьбе бедного сиро…

Он чистил обшлагом левого рукава обшлаг на правом рукаве и не смел поднять глаз на старика, который посмеивался, думая о том, что этот скромный молодой человек, без сомнения, так же, как и он в свое время, не смеет объясниться, нуждается в ободрении.

— Тем не менее, — продолжал отец Виргинии, — вы не очень-то заслужили эту благосклонность, Жозеф. Вы не так доверяли мне, как я вам. (Приказчик быстро поднял голову.) Вы знаете состояние кассы. В продолжение двух лет я посвящал вас почти во все свои дела. Я посылал вас на фабрику. Скажу прямо: у меня нет от вас тайн. А у вас? У вас есть сердечная склонность, вы же ни разу не обмолвились о ней ни одним словом. (Жозеф Леба покраснел.) Так, так! — воскликнул Гильом. — И вы думали провести такую старую лису, как я? Меня, который у вас на глазах догадался о несостоятельности Лекока!

— Как, сударь! — воскликнул Жозеф Леба, присматриваясь к своему хозяину столь же внимательно, как и тот к нему. — Как! Вы узнали, что я люблю?

— О, я знаю все, плутишка! — ответил почтенный и хитроумный торговец, теребя ему кончик уха. — И я прощаю: в свое время я поступил таким же образом.

— Вы дадите согласие?

— Да, и, кроме того, пятьдесят тысяч экю и столько же оставлю тебе по завещанию. Мы расширим наши обороты, откроем новую фирму. Мы еще наделаем дел, приятель! — воскликнул старый торговец, вставая и размахивая руками. — Видишь ли, зятек, торговля — это торговля. Те, которые спрашивают, какое удовольствие можно в ней найти, — дураки. Быть в курсе всех дел, уметь вовремя распорядиться, беспокойно выжидать, как в игре, не разорятся ли «Этьен и Компания», видеть, как полк императорской гвардии марширует на параде в мундирах из нашего сукна, подставить ножку соседу (законно, конечно), выпускать товар дешевле других, развивать дело, которое только зарождается, начинается, растет, колеблется и крепнет, знать не хуже начальника полиции все пружины торговых домов, дабы не сделать ложного шага, стойко держаться во время кораблекрушения, иметь друзей во всех мануфактурных городах и переписываться с ними — разве это не вечная игра, Жозеф? Да ведь это значит жить — вот что! Я умру в этой суете, как старый Шеврель, и все-таки скажу: я делал то, что было мне по сердцу.

В пылу своей оживленной импровизации старик Гильом почти не замечал приказчика, плакавшего горючими слезами.

— Ну, что с тобой, Жозеф, бедняга?

— Ах, я ее так люблю, так люблю, господин Гильом, просто сил нет! Я думаю…

— Ну и что же, мой милый, — сказал растроганный торговец. — Ты счастливее, чем думаешь, черт побери! Ведь и она тебя любит. Я-то уж это знаю, да! — И он прищурил свои зеленые глазки, посматривая на приказчика.

— Августина, Августина! — в порыве восторга воскликнул Жозеф Леба.

Он рванулся из кабинета, как вдруг почувствовал на своем плече железную руку, и хозяин, остолбеневший от удивления, свирепо привлек его к себе.

— При чем тут Августина? — спросил Гильом голосом, мгновенно заморозившим Жозефа Леба.

— Да ведь ее-то я и люблю! — заикаясь, пролепетал приказчик.

Смущенный своей близорукостью, Гильом снова уселся и сжал свою остроконечную голову обеими руками, чтобы поразмыслить о дурацком положении, в которое он попал. Жозеф, пристыженный, отчаявшийся, молча стоял перед ним.

— Жозеф, — проговорил наконец с холодным достоинством торговец, — я имел в виду Виргинию. Полюбить по заказу нельзя — это я знаю. Мне известна ваша скромность, забудем обо всем этом. Я ни за что не выдам Августину раньше Виргинии. Вы будете получать десять процентов с барыша.

Приказчик, в которого любовь вдохнула и храбрость и красноречие, умоляюще скрестил на груди руки, обратился к Гильому и говорил четверть часа с таким жаром и чувствительностью, что положение изменилось. Если бы речь шла о коммерческом деле, старый торговец нашел бы твердые правила, чтобы принять то или иное решение; но, выброшенный за тысячу лье от торговли, в море чувств, без компаса, он плыл наугад, растерявшись перед столь необычайным, как он говорил самому себе, происшествием. Увлеченный добротой, он понемногу начал сдаваться.

— Эх, чудак ты, Жозеф! Ведь знаешь, что между моими двумя дочерьми десять лет разницы. Мадемуазель Шеврель была некрасива, и все-таки ей не приходилось жаловаться на меня. Поступай так же, как я. Да перестань же плакать! Дурак ты, что ли? Чего ты! Быть может, все устроится; посмотрим. Из любого положения можно найти выход. Мы, мужчины, не всегда бываем селадонами для наших жен. Понимаешь? Госпожа Гильом набожна, и… Ладно, черт побери… Милый мой, предложи сегодня Августине руку, когда пойдешь к обедне.

Так говорил г-н Гильом, не приняв еще решения, говорил наобум. Заключительные его слова привели влюбленного приказчика в восторг, он уже думал и о судьбе Виргинии, проча ее за одного из своих друзей; выходя из закопченной конторы и пожимая руку будущему тестю, он шепнул ему с видом заговорщика, что все устроится к лучшему.

«А что скажет госпожа Гильом?» Эта мысль несказанно мучила почтенного торговца, когда он остался один.

За завтраком г-жа Гильом и Виргиния, от которых суконщик на время скрыл свою неудачу, довольно лукаво посматривали на Жозефа Леба, охваченного великим смущением. Стыдливость приказчика снискала ему расположение будущей тещи. Г-жа Гильом пришла в столь веселое настроение, что с улыбкой посматривала на мужа и позволила себе несколько шуточек, бывших в ходу с незапамятных времен в патриархальных семействах такого рода. Она подняла спор о том, кто выше ростом — Виргиния или Жозеф, и попросила их примериться друг к другу. Эта простодушная подготовительная игра немного омрачила главу семейства, и он проявил такую любовь к внешней благопристойности, что приказал Августине во время шествия в церковь св. Луппа взять под руку старшего приказчика. Г-жа Гильом, удивленная такой мужской утонченностью, почтила своего супруга кивком головы, выражавшим одобрение. Таким образом, шествие выступило из дома в том порядке, который не мог вызвать никаких кривотолков соседей.

— Не находите ли вы, мадемуазель Августина, — сказал приказчик, весь дрожа от волнения, — что жена солидного купца, как, например, госпожа Гильом, могла бы позволить себе больше развлечений, чем ваша уважаемая матушка, могла бы носить бриллианты и выезжать в карете? О, если бы я женился, я бы уж приложил все старания, чтобы моя жена была счастлива. Я не позволил бы ей стоять за прилавком. Видите ли, в торговле сукном женщины теперь не так необходимы, как раньше. У господина Гильома было основание поступать так, как он счел нужным, и, кстати, это было по вкусу его супруге. Но если женщина, чтобы не сидеть сложа руки, немного займется счетоводством, перепиской, всякими мелочами, заказами, домашним хозяйством, то этого вполне достаточно. В семь часов, когда лавка закрывается, я бы стал развлекаться — ездить в театр, бывать в гостях… Но вы меня не слушаете?

— Как же, слушаю, господин Жозеф. А что вы скажете о живописи? Вот прекрасное занятие!

— Да, я знаю одного маляра-подрядчнка, господина Лурдуа; у него водятся деньжонки.

Шествуя таким образом, семейство прибыло в церковь св. Луппа. Там г-жа Гильом снова обрела свою власть и в первый раз посадила Августину рядом с собой. Виргиния заняла место в четвертом ряду скамей, возле Жозефа Леба. Во время проповеди между Августиной и Теодором, который, стоя за решеткой, с жаром молился на свою мадонну, все шло хорошо, но во время возношения святых даров г-жа Гильом заметила — с некоторым опозданием, — что ее дочь Августина держит молитвенник вверх ногами. Она уже собралась как следует ее отчитать, но в это время, прервав чтение и опустив свою вуаль, посмотрела в ту сторону, куда упорно устремлялись взоры ее дочери. Через очки она увидела молодого художника, светским изяществом напоминавшего скорее отставного кавалерийского офицера, чем торговца из их квартала. Трудно представить ярость, овладевшую г-жой Гильом, которая гордилась тем, что безукоризненно воспитала своих дочерей: она угадала в сердце Августины скрытую любовь и по своему ханжеству и невежеству сильно преувеличила ее опасность. Она решила, что ее дочь испорчена до мозга костей.

— Извольте держать молитвенник как следует! — прошептала она тихо, но дрожа от гнева.

Быстро вырвав у дочери обличивший ее молитвенник, она перевернула его, чтобы буквы приняли должное положение.

— Не смейте смотреть по сторонам, читайте молитвы, — прибавила она, — иначе будете иметь дело со мной. После обедни мы с отцом поговорим с вами.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.