Для бедной Августины эти слова были все равно что внезапный удар грома. Она едва не лишилась чувств, но, терзаясь и страданиями любви, и боязнью скандала в церкви, все же имела мужество скрыть свои мучения. Тем не менее было нетрудно догадаться о душевном ее состоянии — стоило только взглянуть на молитвенник, дрожавший в ее руках, и увидеть слезы, падавшие на страницы, которые она переворачивала. По негодующему взгляду, брошенному на него г-жой Гильом, художник заметил опасность, угрожавшую его любви, и ушел взбешенный, решившись на все.

— Отправляйтесь в свою комнату, моя милая, — сказала г-жа Гильом, возвратившись домой, — мы велим вас позвать; не смейте никуда выходить.

Совещание супругов происходило в такой тайне, что сначала нельзя было ничего разузнать. Однако Виргиния, которая утешала и нежно ласкала сестру, из сострадания к ней даже прокралась к спальне матери, где происходил разговор, чтобы уловить хотя бы несколько слов. В первое же путешествие с третьего этажа на второй она услышала, как отец воскликнул:

— Сударыня, значит, вы хотите убить свою дочь?

— Дорогая моя, — сказала Виргиния своей безутешной сестре, — отец на твоей стороне.

— А что они хотят сделать с Теодором? — спросило это невинное существо.

Тогда любопытная Виргиния спустилась снова, но на этот раз оставалась дольше: она узнала, что Леба любит Августину.
В книге судеб было написано, что в этот памятный день дом, обычно столь спокойный, превратился в ад. Г-н Гильом привел в отчаяние Леба, поведав ему о любви Августины к другому. Леба, уже склонивший своего товарища просить руку Виргинии, увидел, что его надежды рухнули. Виргиния, удрученная тем, что Жозеф в некотором роде отказался от нее, заболела мигренью. После объяснения супругов с глазу на глаз, когда они третий раз в жизни разошлись во мнениях, между ними возникла ужасная ссора. Наконец в четвертом часу пополудни Августина, бледная, трепещущая, с покрасневшими глазами, предстала перед отцом и матерью. Бедная девушка простодушно рассказала краткую историю своей любви. Ободренная словами отца, обещавшего спокойно выслушать ее, она немного осмелела и произнесла перед родителями имя своего дорогого Теодора де Сомервье, лукаво подчеркнув аристократическую приставку «де». Отдавшись неиспытанному наслаждению говорить о своих чувствах, она нашла в себе достаточно мужества, чтобы заявить с целомудренной твердостью, что любит де Сомервье, писала ему об этом, и прибавила со слезами на глазах:

— Если вы выдадите меня за другого, вы сделаете меня несчастной на всю жизнь.

— Но, Августина, ты, вероятно, не знаешь, что такое живописцы? — с ужасом воскликнула ее мать.

— Жена!.. — остановил ее старик-отец. — Августина, — продолжал он, — художники, почти все без исключения, — нищие. Они слишком расточительны и потому всегда оказываются негодными людьми. Я был поставщиком у покойного Жозефа Верне, покойного Лекена и покойного Новера. Ах, если бы ты знала, какие штуки откалывали с беднягой Шеврелем, твоим дедушкой, и господин Новер, и кавалер де Сен-Жорж, и в особенности господин Филидор! Все они шутники, знаю, все они прельщают болтовней, манерами… Ах, никогда твой Сюмер… Сом…

— Де Сомервье, папенька.

— Ну, хорошо, пусть де Сомервье. Никогда он не будет так любезен с тобой в обхождении, как кавалер де Сен-Жорж был любезен со мной в тот день, когда я добился в торговом суде приговора против него. Таковы были знатные господа в былое время.

— Но, папенька, Теодор из благородных, и он мне писал, что богат. Его отец носил до революции звание шевалье де Сомервье.

Услышав это, Гильом посмотрел на свою грозную супругу, раздраженно постукивавшую носком ботинка по полу и хранившую гробовое молчание. Она даже старалась не бросать негодующих, взоров на Августину и, казалось, всю ответственность за столь важное дело возложила на г-на Гильома, раз уж ее советы не принимались во внимание. Но, несмотря на внешнее безразличие, она прекрасно заметила, что ее муж кротко готов перенести катастрофу, не имеющую ничего общего с торговлей, и воскликнула:

— Право, сударь, вы слишком снисходительны к своим дочерям… но…

Грохот кареты, остановившейся у подъезда, сразу прервал это судейское заседание, которого старый торговец уже начал побаиваться. В одно мгновение г-жа Роген очутилась посреди комнаты и, глядя на трех действующих лиц этой домашней сцены, произнесла покровительственным тоном:

— Мне все известно, сестрица!

У госпожи Роген был один недостаток: она думала, что жена парижского нотариуса может разыгрывать роль светской женщины.

— Мне все известно, — повторила она. — Я явилась к вам с оливковой ветвью, как голубица в Ноев ковчег. Я вычитала эту аллегорию в «Гении христианства»[18], — сказала она, обратившись к г-же Гильом, — такое сравнение должно вам понравиться, сестрица. Знаете ли вы, — прибавила она, улыбаясь Августине, — что господин де Сомервье — очаровательный человек? Нынче утром он преподнес мне мой портрет, написанный мастерски. Он стоит по меньшей мере шесть тысяч франков.

При этих словах она легонько ударила по руке г-на Гильома. Старый торговец не мог удержаться от привычной гримасы — он скривил губы.

— Я хорошо знаю господина де Сомервье, — продолжала «голубица». — Уже две недели, как он бывает у меня на вечерах, и все от него в восторге. Он рассказал мне о своих горестях и попросил меня быть его заступницей. Сегодня утром я узнала, что он обожает Августину. Вы должны отдать ее за него. Ах, сестрица, не мотайте головой! Вы отказываете? Знайте же, что ему дадут титул барона и что сам император в Салоне пожаловал его орденом Почетного легиона. Роген стал его нотариусом и знает все его дела. И что же? Де Сомервье получает от своих земель двенадцать тысяч ливров дохода. Знаете ли вы, что тесть такого человека может стать видной особой — мэром своего округа, например? Разве вам не известно, что господин Дюпон[19] сделан графом Империи и сенатором за то, что явился в качестве мэра приветствовать императора по случаю его вступления в Вену? О, Августина выйдет за него замуж! Я сама обожаю этого прекрасного молодого человека. Такая любовь, как у него к Августине, встречается только в романах. Ничего, моя милая, ты будешь счастлива, и все были бы рады оказаться на твоем месте. У меня на вечерах бывает герцогиня де Карильяно; она без ума от него. Некоторые злые языки утверждают, что она бывает у меня только из-за него, как будто новоиспеченная герцогиня может чувствовать себя неловко в доме Шеврелей, принадлежащих уже сотню лет к почтенной буржуазии! Августина, — воскликнула г-жа Роген после небольшой паузы, — я видела твой портрет! Боже, как он прекрасен! Знаешь ли ты, что сам император пожелал на него посмотреть? Он сказал, смеясь, вице-коннетаблю, что если бы при его дворе, в то время когда туда стекалось столько королей, было много таких женщин, как ты, то он сумел бы навсегда утвердить мир в Европе. Ну, не лестно ли это?
Буря, которой начался этот день, уподобилась бурям самой природы и сменилась спокойной и ясной погодой. Г-жа Роген так заворожила чету Гнльомов своими речами, затронула в их сухих сердцах столько струн, что в конце концов задела самую слабую струнку и выиграла дело. В ту странную эпоху торговцы и финансисты отличались более чем когда-либо манией родниться со знатью, и наполеоновские генералы довольно удачно пользовались такой склонностью. Г-н Гильом особенно восставал против этого пагубного увлечения. Он считал бесспорными следующие истины: женщина, если она хочет быть счастлива, должна выйти замуж за человека своего сословия; тот, кто взбирается слишком высоко, рано или поздно будет наказан; любовь так плохо выносит домашние дрязги, что для прочного счастья нужно найти друг у друга выдающиеся качества; не следует, чтобы один из супругов был образованнее другого, так как прежде всего необходимо взаимное понимание; если муж будет говорить по-гречески, а жена по-латыни, то оба рискуют умереть с голода, — он сам выдумал эту поговорку. Купец Гильом сравнивал подобные браки со старинными тканями из шелка и шерсти, где в конце концов шелк перетирает шерсть. И, несмотря на это, в человеческом сердце заключено столько тщеславия, что осторожность кормчего, который так хорошо управлял «Кошкой, играющей в мяч», начала уступать настойчивой болтовне г-жи Роген. Суровая его супруга тоже нашла возможность отступить от своих принципов ввиду склонности дочери и согласилась принять г-на де Сомервье, втайне решив подвергнуть его строгому допросу.

Старый торговец разыскал Жозефа Леба и сообщил ему о положении вещей. В половине седьмого в столовой, прославленной художником, соединились под застекленным потолком г-жа Роген, молодой художник, его очаровательная Августина, Жозеф Леба, безропотно переносивший свое несчастье, и Виргиния, у которой прекратилась мигрень. Супругам Гильомам уже виделось в мечтах, что дети их устроены, а судьбы «Кошки, играющей в мяч» вручены в надежные руки… Их удовольствие достигло предела, когда за десертом Теодор преподнес им свою изумительную картину, которую они еще не видели; на ней была изображена внутренняя обстановка лавки, которой все были обязаны таким необыкновенным счастьем.

— Как мило! — воскликнул Гильом. — Подумать только, что за это давали тридцать тысяч франков!

— Да ведь здесь нарисован мой чепец с лентами! — в свою очередь, вскричала г-жа Гильом.

— А эти развернутые сукна, — прибавил Леба, — их хочется потрогать рукой.

— Драпировки всегда выходят хорошо, — ответил художник. — Но мы, современные художники, были бы очень счастливы, если бы сравнялись в этом умении с древними.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 121

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.